рав Авром Шмулевич (avrom) wrote,
рав Авром Шмулевич
avrom

Categories:

Ури Файнштейн: Бегство от ареста по благословению (Часть первая)
Беседовал Авраам Шмулевич


Воспоминания отказника


Сухуми и Цхинвали. Сейчас это мало кто помнит, но во время СССР эти два города были выдающимися центрами еврейской религиозной жизни. Еврейскими духовными крепостями на Кавказе, так и не взятыми советской властью.

О том, что из себя представляло грузинское еврейство, и вообще как жили “настоящие евреи” - рассказывают воспоминания.




Процессы над диссидентами и сионистами в Харькове не прекращались никогда, ни в 60-е, ни в 70-е годы. Арестовывали тогда по двум статьям: “Распространение заведомо ложных клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй”, или более тяжелая: “Антисоветская агитация и пропаганда”. В УК РСФСР это были 190-я и 70-я статьи. В УК Украины - другие номера статей, но “состав преступления” тот же. Около 1980-го года началась их новая волна.

Я уехать в Израиль хотел с детства, первый раз попытался подать документы на выезд, когда мне было шестнадцать лет, тогда меня просто прогнали из ОВИРа, но как только мне исполнилось восемнадцать, я официально подал документы - и сел в глухой отказ. Примерно с этого возраста, я начал постепенно соблюдать.

Первым в эту новую волну арестов в Харькове арестовали Александра Парицкого, с которым на момент его посадки я, молодой тогда человек, лично еще не был знаком. Это был старый отказник. В ноябре 1981 г. Парицкого посадили по ст. 187.1 УК УССР (= ст. 190.1 УК РСФСР), основные пункты обвинения были:

Размножение на пишущей машинке в двух экземплярах школьного сочинения дочери и отправка его за границу. Заявления в ОВИР, ЦК КПСС, Прокуратуру, Верховный Совет СССР. Неотправленное письмо брату в Израиль, найденное при обыске в письменном столе. Письмо написано в 1978 г. Посещение квартиры Парицких “сионистскими эмиссарами” - семьей Молайн. Использование заграничными радиостанциями его сообщений. Подписание коллективного письма в ЦК КПСС о тяжелом положении отказников.

За все это он получил три года лагерей.

После Парицкого был арестован мой приятель Женя Айзенберг. Сначала я проходил как свидетель (я, естественно, не был в суде), затем мое дело уже в качестве обвиняемого выделили в отдельное производство. Было ясно, что мне тоже хотят дать те же три года лагерей.

К тому времени я уже стал более-менее близок к московскому ХАБАДу, который был представлен тогда многими яркими людьми. Первым, с кем я познакомился в московской синагоге, был Эзра Ховкин, меня поразила наша первая встреча. Это было на Горке (в московской синагоге на Архипова), в хасидском зале. Я тогда уже был в отказе, соблюдал шаббат. Естественно, были трудности с работой. Он подошел ко мне и сказал: “Вот тут вам передали деньги”, как я понимаю, это была его цдока, но он просто не хотел, что бы я это понял. Это были большие деньги для нас, 20 или 40 рублей, мы с женой тогда очень бедно жили. Я стал отказываться, и Эзра, глядя мне в глаза сказал: “Ури, но вы же не станете всерьез утверждать, что деньги эти могут быть вам лишними? Поэтому я прошу вас их взять”. Потом я начал посещать, в Москве, подпольные уроки Торы, хочу вспомнить, среди прочих, замечательного хосида с теплой еврейской душой Калман-Мелеха Тамарина (он один из немногих был из традиционной семьи). Я также познакомился с ныне покойным Гришей Розенштенйом, через него шла связь с Ребе. Она была тогда активной, живой, настоящей связью, не такой, как сейчас в этом хабадском машихистском истеблишменте. Мы ее чувствовали. И именно благодаря брохе Ребе меня не арестовали.

Уголовное дело против меня раскручивалось, меня уже несколько раз вызвали в прокуратуру. Давление КГБ началось еще до ареста Айзенберга, пошли эти бесконечные вызовы в КГБ и прокуратуру, на которые я не ходил, задержания дома и на работе, были и обыски дома.

Правила игры тогда были такими: я прекрасно понимал, что на харьковском уровне я для властей что-то представляю, таких в Харькове были единицы, хотя отказников, в том числе и активных, было много, например, Таня, будущая жена Юлия Эдельштейна, мы с ней были соседями, она была очень толковым преподавателем иврита, знакомство с ней мне много дало в плане моего отказнического самосознания. Но религиозных практически не было. Поэтому власти Харькова хотели посадить именно меня. А в Москве я бы особо не выделялся, там религиозных отказников было много.

Я работал тогда грузчиком в хозяйственном магазине. Почему именно грузчиком? Я уже соблюдал. Магазин работал в две смены без выходных. Когда я пришел устаиваться туда, то прямо сказал, что я религиозный человек и в субботу работать не могу. Зато вместо этого могу работать в воскресенья и в гойские праздники. В результате в субботу я не работал, в пятницу меня ставили только в первую смену, и я заранее сообщал, когда еврейские праздники. На работе очень уважали меня за то, что я открыто говорил, что я еврей и религиозный человек, задавали всякие вопросы типа: “Юра, а что в Библии говорится про конец света?”.

И вот однажды я пришел с работы домой и тут же раздался междугородний звонок. (По звонку в то время было понятно, что это межгород). Звонил Гриша Розенштейн. Разговоры прослушивались, поэтому он говорил намёками. “Тут приехал родственник от Дедушки, привез вам от него привет и очень хочет вас видеть”. - “Дедушкой” в хасидских кругах тогда называли Любавического Ребе. Я ответил: “Хорошо. Я предупрежу на работе, и через пару дней постараюсь приехать”. Тогда в Харькове было сложно вот так сразу купить билеты на Москву, в кассах были страшные очереди, все же ехали в Москву отовариваться. Гриша ответил: “Вы не понимаете. Дедушка просит, что бы вы срочно встретились с родственником. Это не терпит отлагательств”. Ну, как мы тогда понимали: Ребе говорит - надо делать. Я тут же кидаю вещи в сумку и звоню на работу, сказать, что завтра не выхожу. Я позвонил своему начальнику отдела, такой был очень приятный мужичок. А он мне говорит: “Юра, хорошо что ты позвонил. Тут после того, как ты ушел из магазина, из одной очень интересной организации приходили, очень неприятной (про прослушку он не подумал), КГБ называется. Я сказал, что тебя сегодня на работе не было, и что ты несколько дней уже не появлялся”. Для работников торговли - у них это было как рефлекс - что КГБ что ОБХСС (Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности) - все представители власти, и им всё надо говорить наоборот.

Я поехал на вокзал и на удивление почти сразу взял билеты. В Москве сразу поехал на Центральный Почтамт, и оттуда около часа дня позвонил жене. Я знал, что говорить надо быстро, что бы не засекли. Сказал, что все в порядке, и, не дожидаясь ее ответа, повесил трубку. Но когда вешал - услышал, что Лея еще что-то хочет мне сказать. Тут же перезвонил - и: “В семь утра приходили с ордером на обыск и твой арест. В доме был повальный обыск, только сейчас ушли”.

Затем я приехал к Розенштейну, там был как раз этот шалиах, что привез “привет от Дедушки”. А указание ребе было такое, устное указание: “Ури Файнштейн должен срочно уехать из Харькова”. И все, без объяснений. Ребе тогда был в курсе всех наших дел, связь с ним шла через Розенштейна, он же передавал на Запад и всю информацию о репрессиях. Я звонил ему из Харькова и сообщал о происходящем - и в тот же вечер информация передавалась и по “Голосу Израиля”, “Голосу Америки”, по Би-Би-Си, “Радио Свобода”, “Немецкой волне”. Жизнь вообще была очень насыщенной, все рассказывать, все эпизоды - времени не хватит.

После этого и начались мои бега. Лея с сыном, Давидом, оставались в Харькове, а я мотался по Союзу, прятался сначала в Москве, потом в Ленинграде, под Москвой, в Малаховке, в Дербенте, в Грузии в нескольких местах.

Большинство поездов из Москвы в южном направлении проходили через Харьков. В какой-то момент я разработал шифр и переда ей с кем-то. Я звонил откуда-то, не из Москвы, и говорил Лее любой текст, в котором содержались цифры. Например: “Ой, у нас такая погода. 17 градусов, а я был на улице 5-го Мая, там такой хороший гастроном, купил вино “Агдам”, 17 градусов”, любая осмысленная фраза с набором цифр. Ее я составлял и читал по бумажке. Жена знала, что нужно к первой цифре прибавить единицу, от следующей отнять единицу, к следующей за ней - прибавить единицу, от следующей - отнять. И это означало: время, номер поезда и номер вагона, в котором я мелькну через Харьков. Это была узловая станция, и поезда там стояли довольно долго - минут пятнадцать - двадцать, иногда и сорок. Меня так ни разу и не поймали во время этих поездок. Пару раз я даже ухитрялся переночевать дома, на следующий день за мной уже приходили, но было поздно.

Продолжалось это года три. Несколько раз Лея приезжала ко мне, и мы какое-то время жили вместе - в Малаховке, в Дербенте, в Сухуми. На некоторые свидания она брала Давида. Ему сейчас двадцать восемь уже, но он прекрасно помнит все эти поездки, у него до сих пор страсть к поездам. Говорит, что это все ему было очень интересно: “Это было лучшее время, когда я жил в поездах”.

Продолжение следует
Tags: Абхазия, Антисемитизм, Био, Грузия, Евреи, История евреи, Кавказ, Межнациональные отношения, Мои тексты, Южная Осетия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments