рав Авром Шмулевич (avrom) wrote,
рав Авром Шмулевич
avrom

Завоевание Туркмении

На войне в степи.
(Эпизод из ахалтекинской экспедиции). - НИВА, Год издания: 1883, Номер: 46, Страницы: 1099, 1102, 1103
речь идет о покорении Туркмении в 1881-м году Скобелевым

Михайловский залив, получивший для нас большое значение в последнюю ахалтекинскую экспедицию, вдается в землю, далеко не отличающуюся красотою местоположения. Холмистые берега его песчаны и почти совсем лишены растительности. Куда ни взглянешь – песок, желтый, сыпучий песок и никакой зелени. Один сахасаул, жалкий, жесткий сахсаул, имеющий вид низкого кустарника, кое-где протягивает свои тощие ветви и чуть разнообразить унылый вид бесплодной пустыни. Примкнув к песчаной почве и разростаясь на ней, по мере возможности, он жалобно растопыривает ветви и смиренно выносить палящие лучи солнца, отсутствие влаги и ветер пустыни. Вблизи залива, пресной воды достать негде. Жители отправляются за двадцать верст, к колодцам урочища Мулла-Кары и оттуда добывают воду себе и домашней скотине. Но что красиво здесь, - это море, Михайловский залив. Неизмеримая полоса вод, прозрачных до изумительности. В тихий, ясный день, оно все словно горит и светится от отражающегося в ней солнца, в непогоду – высоко встанет, раскачается, заиграет волнами и далеко, далеко слышится его грозный говор, дикий всплеск, величавое волнение. ...Я был поражен прозрачностью вод залива; на глубине двух саженей и более, дно виднелось как на ладони, можно было рассмотреть каждый камешек, каждую раковинку, лежащие на песке. Говоря о местности, надо сказать что-нибудь и о жителях; они мне не понравились. Здесь смешение различных народностей и каждая из них как будто утратила свою первобытную оригинальность. Дух расчета проник и сюда, в этот отдаленный угол, и очень быстро поработил себе остальные черты характера здешних обывателей. Выгода стала у всех на первом плане; корыстолюбие затмило все общественные добродетели. Надо видеть как хитрят и лукавят друг перед другом разноплеменные торговцы, как стараются провести друг друга, как наровят понизить цену покупаемых и возвысить продаваемых предметов, и невольно придем к заключению, что пришлые дикари и цивилизованные маклаки сходятся в понятиях: что можно и что нельзя делать, не роняя собственного достоинства. Во всяком случае приходящие с караванами туркмены хорошему не научатся у пограничных промышленников. С пришедшим караваном, против обыкновения, прибыли женщины и дети. Между первыми, особенное внимание мое обратила на себя молодая, черноокая красавица, с необыкновенною горячностию прижимавшая к груди свое двухлетнюю прелестную девочку; несколько в стороне от нее стоял смуглолицый, статный туркмен, громко торгуясь с маклаком-торговцем. Очевидно он навязывал ему какой-то привозный продукт, ценность которого превышала оценку барышника. Я не слушал их спора и любовался красавицей. В чертах ее смуглого, прекрасного лица была такая поразительная гармония, в больших, черных глазах было столько жизни и силы, что я положительно загляделся. Впрочем я мог без стеснения рассматривать ее, - глаза и мысли бедной женщины был всецело обращены в сторону торгующихся. Казалось там решался вопрос об ее существовании, на весах маклака-барышника лежала жизнь и смерть ее. Я тоже невольно повернул туда голову. Торговец смеялся, суровое лицо туркмена выражало негодование.

– О чем они толкуют? Спросил я, обращаясь к одному из местных жителей, праздношатающемуся по базару.

– Да вот двухлетнюю девочку свою навязывает в промен муки, равнодушно заметил тот, переминаясь с ноги на ногу.

– Девочку! Воскликнул я с удивлением.

– Чему вы удивляетесь, ведь это азиаты! В земле их нынче голод; все посевы за лето выжгло солнцем, кормиться нечем, а дети на шее. Случается, в голодное время туркмены хуже вещи выделывают; возьмут ребят своих, свяжут и бросят подле какого-нибудь кладбища, чтобы не быть свидетелями их смерти. Еще мальчика скорее пожалеют – продадут по крайности другому какому-либо племени, а на девочку так и покупщика не найти, девочкам в такие поры совсем плохо приходится.

– Что же лавочник видно не соглашается на сделку? Спросил я, по мрачному лицу туркмена угадывая, что оригинальный торг не состоялся.

– Как видите, и не мудрено. Был здесь случай: один бездетный купец сжалился на малюткой и окупил ее у голодных родителей. Девочка подросла, к ней привыкли, ее полюбили, избаловали, думали совсем усыновить, да и она привязались к своим воспитателям, - а тут настали богатые плодородные года, туркмены поправились, пришли с новыми караванами, девочку вызнали, сманили, а может увезли насильно и она пропала из виду. До сих пор еще купец и жена его горюют о потерянном приемыше. Кому же придет охота после этого принимать на себя напрасную обузу.

Я снова взглянул на интересовавшую меня женщину; лицо ее страшно побледнело, алые губы судорожно сжались.

– Ну, эта не даст бросить на кладбище свое детище, пробормотал я понижая голос. Эта будет грудью отстаивать жизнь своего ребенка.

– Да, если на нее посмотреть. Туркмены не очень то слушаются жен. Взгляните с каким трепетом смотрит эта женщина на мужа, она и сама не рассчитывает поколебать его решимость.

...

– Иди сюда Бузулай... иди! У нас есть деньги на муку, нам ничего не нужно, продолжала бедная мать показывая мужу пучек кредиток. Аллах спас Джами от иноземного рабства. Аллах велик, он не допустил, чтобы в конец разбилось сердце несчастной Зюлейки!

...Суровое лицо туркмена на минуту смягчилось в выражении.

– Ты дал деньги? обратился он ко мне с вопросом.

Я молча кивнул головою.

– А что ты от меня за это хочешь? подозрительно и недоверчиво осведомился он.

Бузулай пристально посмотрел на меня, потом сообразительно приложил руку ко лбу и сердцу.

– Русский Ага добрый человек, промолвил он с худо скрытым волнением. Аллах запишет в книгу судеб его милосердное дело и рано ли, поздно ли даст ему воздаяние.

Мне стало неловко, я отвернулся и напутствуемый восторженною благодарностию Зюлейки, скрылся с базару.

Купеческие караваны не приближались более к нашей границе, торговля с Хивою и туркменскими соседними племенами, и без того производившаяся туго, прекратилась совершенно; тяжелый, степной путь сделался положительно непроходим, по причине беспрерывных набегов разбойничьих шаек туркмен, и по всему протяжению туркестанской границы заговорили о предстоящей экспедиции.

Экспедиция, вызванная желанием правительства обеспечить торговлю с Хивою, действительно осуществилась. С 1879 года началась уже вооруженная демонстрация русских. Отряд наш двинулся в степь, прошел пески и вступил в солончак, более удобный для движения, но резко отличающийся своим черным цветом от предшествовавших ему желтых холмов. Дорога однако не выиграла от того; безводье пустыни составляло по прежнему непреодолимую трудность; колодцев по близости не оказывалось, а которые и были, не могли радовать нас, так как соленый вкус заключающейся в них воды был до того противен, что даже лошади и верблюды отказывались утолить ею жажду. Измученные солдаты наши выдержали несколько стычек с неприятелем, заставили джигитов бежать в более отдаленные калы, захватили Дузолум в долине Сумбура, у притоков Атрека, и не могли проникнуть далее, за недостатком подвоза съестных и боевых припасов. Положение было опасное. Враждебные нам племена сосредоточили все силы, среди ахалтекинского оазиса, в 387 верстах от Каспийского моря, образовали неприступную твердыню из своей крепости Геоктепе и оттуда громили нас частыми набегами. ...Под стенами Геоктепе должна была решиться участь текинцев, быть ли им по старому грозой пустыни, или обратиться в орудие русской государственной власти, взявшей на себя великую задачу умиротворить среднеазиатскую низменность. ...По всему протяжению ручья идут поля и сады текинцев; каждое становище их окружено богатыми посевами джугары, растущей по охраной вооруженной силы своих оседлых возделывателей. Охрана эта, в сущности направленная против воровских кочующих племен, не всегда уважающих чужую собственность, даже если владельцами ее оказываются свои же соотечественники, теперь имела совершенно другое значение. Обыкновенные хищники искали и нашли приют за стенами укрепления и готовы были отстаивать кровию и оружием неприкосновенность их. Геоктепе, как большой муравейник, кишмя кипел народом. Лихие туркменские наездники то и дело шныряли в окрестностях. Зоркий глаз их следил за каждым движением русских; бесстрашная отвага их не терялась от меткости русских выстрелов. Однако, не смотря на все препятствия, генерал-адъютант Скобелев придвинулся к Секазъябу; селение Янчикала был отбито и занято, а вслед затем и Денглитепе, и не смотря на упорное сопротивление текинцев, перед самим становищем их выстроился ряд грозных параллелей, выразивших предпринимаемую нами атаку. Я не останавливаюсь в описании частностей отдельных битв – они знакомы всем русским из донесений и были в свое время перепечатаны во всех газетах. Довольно, мы шли вперед медленно, но неуклонно; месяцы проходили, но в них каждый час был для нас отмечен подвигами. Успех русского оружия был несомненен, но понятно не мог быть куплен дешевою ценою. Текинцы дрались отчаянно; пренебрежение их к смерти было изумительное; но мужественно, смело и решительно выдерживали войска наши это состязание и самоотверженно шли к цели, разбивая всякое противодействие. Всякая новая стычка уносила за собою жертвы, но эти жертвы только разжигали непоколебимое усердие воюющих, только возбуждали взаимное их ожесточение. ...Лагерь не только спереди, но и с тылу находился в беспрерывной опасности. Нужно ли было отправляться за хворостом и камышом по отвратительной дороге Джермабского ущелья, мы принуждены были держать ухо востро, чтобы не наткнуться на шляющиеся шайки геоктепенских делибашей, жадно ищущих случая, где-нибудь застать врасплох неприятеля и по частям раздавить его своею численностию. Надо ли было предпринять новую рекогносцировку, - и мы могли быть уверены, что обширные сады Геоктепе наполнятся вражескими соглядатаями, из за стволов дерев, из за группы кустов высунутся смертоносные шашки, и малейшая оплошность с нашей стороны будет стоить нам жизни. Но не всегда оплошность была причиною свалки с текинцами; враги наши были хитры и лукавы, имели огромное преимущество над нами, - численность, и задались целию пускать ее в ход при всяком удобном случае. В виду целой армии они не страшились делать нападения, а на отдельные отряды так положительно устраивали облавы. Трудно было предвидеть где кроется западня, неприятель мог встретиться нам ежеминутно и повсеместно и как осторожны и предусмотрительны мы ни были, эти встречи всегда казались нам неожиданными. Таким образом храбрый генерал Петрусевич пал жертвою внезапности появления врага, точно из под земли выросшего перед нами во время рекогносцировки и положительно осыпавшего нас в садах Геоктепе. Свалка была убийственная, ожесточенная; врагов явилось такое множество, что у нас зарябило в глазах от на-голо обнаженных их шашек. Бой продолжался не долго, силы были слишком неравные. Петрусевич был убит на повал, множество наших пало на месте...

...земляной пол и глиняную стену... ...Я наткнулся на небольшой кувшин, наполненный какою-то жидкостью, и поднес его к губам. Это был кумыс, любимый напиток азиатов. Чья сострадательная рука положила повязку мне на голову, подкинула горсть соломы мне под изголовье, поставила кумыс для утомления моей жажды? И наконец, что я еще дышу и существую, обязан ли я состраданию или какой-нибудь задней мысли врагов моих? Не сберегают ли меня для допросов и пытки? Все эти вопросы разом охватили меня. Мороз прошел у меня по коже, лихорадка стала знобить, мысли мои терялись. ...непривычное питье кумыса опьяняло меня... ...в течении этой поры могли совершиться важные перемены, осажденные текинцы могли иметь не одно кровавое дело... ...Быть обреченным на голодную смерть, лежать раненым, беспомощным и забытым, или умереть в пытке – трудно решить, что лучше?

– Не узнаешь? но ты можешь отвечать, и то хорошо, значить ты не умрешь от раны, мы подняли тебя еще во время, Аллах благословил мои старания... Дай мне осмотреть твою голову.

Она ловко сняла у меня перевязку, обложила мне рану каким то принесенным снадобьем, обвязала ее снова и заглянула в кувшин.

– Ты пил сегодня? это хорошо... продолжала она тоном доброй няни, утешающей страдающего ребенка. Это придаст тебе силы, сделает боль нечувствительною... я уже начинала бояться за тебя.

Она боялась, следовательно эта женщина в самом деле принимала во мне искреннее участие, следовательно вопрос ее, долженствовавший пробудить во мне какие-то воспоминания, доказывал, что мы были не совсем чужды друг другу. Я пристально взглянул ей в лицо, слабо мерцавший огонек не вполне освещал его, но и при таком освещении оно могло назваться поразительно прекрасным. В памяти моей вдруг воскрес образ пленительной Зюлейки. Я быстро схватил ее за руку и воскликнул.

– Теперь я знаю кто ты... я тебя видел раз в Красноводске.

Она улыбнулась.

– Значит помнишь?

– Помню... еще бы!

– Веришь, что я желаю тебе добра?

– Верю.

– Так слушайся меня во всем и будь покоен, ты здесь в безопасности.

– Я в Геоктепе?

– Да.

– Каким образом ты попала сюда?

– Наше племя бежал от нападения русских.

– Твой муж, не правда ли, сражается тут же, в рядах текинских воинов?

– Да.

– Он находился в отряде, с которым мы встретились в садах крепости?

– Да.

– Много русских попало тогда в плен?

– Я знаю только тебя, до других мне нет дела.

Я пристально взглянул на нее, она отвернулась.

– Скажи, Зюлейка, мои товарищи погибли? спросил я с стесненным сердцем.

– Не знаю, уклончиво ответила она.

... Она молча пожала плечами.

– Бузулай случайно нашел тебя между телами, сообщила она. Он рассказал мне, мы уговорились ночью, потихоньку, схоронить тебя, но ты оказался жив, затем мы перенесли тебя сюда, в этот погреб...

– Знают о том текинцы?

– Нет, мы сделали это в тайне.

– Но если тайна обнаружится?

– Погреб лежит в стороне и отдан в наше распоряжение; я одна хожу сюда, за мной никто не следит, у всех свои заботы... разве ты сам выдашь себя...

...

– Нет не положат, грустно подтвердила она. Не к тому идет дело, чтобы копить запасы.

– Разве осада подвинулась?

– Геоктепе не устоять... уже две дыры пробиты в крепости.

– ...Наши день и ночь работают исправляя стены... народ измучился... русские так и мечут огонь... много текинских джигитов не стало.

– Но Бузулай цел?

– Аллах сохранил его.

– Он сюда не заходит?

– Нет, он всегда впереди текинских воинов.

– ...Будь покоен, старайся заснуть и надейся, - Зюлейка тебя не забудет.

...Я все таки сделался покойнее. Близость хоть одного, дружелюбно расположенного ко мне человека, как то отрадно подействовала на меня.

Геоктепе падет, сколько бы ни чинились его мощные стены. Храбрые обитатели его принесут покорность Белому царю и откажутся навсегда от своих смелых набегов. Дикий край этот расцветет под влиянием другого духа и уже не грозная сила русского оружия, а миротворное влияние русской цивилизации будет царить здесь, над этими полумладенческими племенами.

...Я опять прибег к спасительному напитку, благотворную силу которого успел уже испытать на деле. И на этот раз питье освежило меня.

...Я не настолько знал туркменское наречие, чтобы свободно изъясняться на нем или вполне понимать быструю речь моей покровительницы, однако все же мог уловить главный смысл сказанного и пополнить его своим соображением.

В первый раз неприятность положения текинцев представилась мне во всей ясности. Бедный, храбрый Бузулай! Несчастная, мягкосердая Зюлейка! И им, пожалуй, придется разделить общую участь своих соотечественников. Ужасы штурма обрушатся одинаково на всех, от них не уйдет ни один житель крепости. Впрочем текинцы сознают уже близость такого исхода, они приготовлены к нему и продолжают отстаивать Геоктепе единственно ради сознания долга и очистки совести. А я то, что буду делать я в промежуток этого страшного для всех времени? неужели лежать слабым, больным, беспомощным?

...

– Без этого нельзя, наши шашки рубят глубоко... но худшая пора для раны прошла...

Она придвинула таганок, сняла бинты с головы моей, осветила рану и с минуту внимательно ее осматривала. Казалось, состояние ее удовлетворило ее; потом она вынула из-за пазухи странного вида фарфоровую бутылочку, откупорила ее и пролила мне на больное место какую-то ароматическую жидкость. Острая боль унялась почти мгновенно.

– Ну что, теперь лучше? ласково спросила она.

– О, значительно лучше, ответил я.

– А есть хочется?

– Нет еще.

– Погоди, ты скоро почувствуешь голод, знобить тебя вероятно сегодня не будет.

...

– Мало хорошего, печально ответила она. Русские не перестают рыться, прямо в виду текинских воинов... Наши вздумали напасть на землекопов, но принуждены был уйти... Нет места в крепости, где бы мы могли укрыться от выстрелов.

– Была новая вылазка?

– Нет.

– И не предвидится?

– Нард ропщет... воины отказываются выходить на битву.

– Стало быть текинцы сдадутся.

– Никогда. Храбрый начальник не потерпит такого сраму... Бузулай и лучшие джигиты все на его стороне... они будут защищаться до последней возможности.

– А если взорвут крепость?

Она с недоумением посмотрела на меня.

– Понимаешь ли, если русские поднимут на воздух ваши стены?

– Тогда мы уйдем в пески... там дорог много... враги устанут преследовать нас... огонь их орудий остынет в пустыне... текинские шашки не дадут им приблизиться.

Я сомнительно шевельнул головою.

– Едва ли, лучше бы вам сдаться, тихо промолвил я, давая щекотливый совет. Русские не тронут побежденных: вы и ваше имущество, все останется цело. К чему напрасно проливать кровь, право сдавайтесь...

– Оставь это, резко произнесла Зюлейка. Ты как друг выручил нас в тяжелое время и мы не забыли твоей услуги и отплатили тебе при случае, остального не касайся... И так лукавые языки поселяют раздор между нашими воинами... не все, как Бузулай, готовы отдать последнюю каплю крови за независимость своего края... Когда дела идут тихо, измена легко закрадывается в души... а добровольно сдать Геоктепе было бы тоже, что изменить краю.

– Но у вас его все равно отнимут и тогда будет хуже.

– Да свершится воля Аллаха! Наши по крайней мере отступят с оружием в руках...

Она снова приподнялась и двинулась к выходу.

– Зюлейка, ты уже оставляешь меня, жалобно произнес я, протягивая к ней руки. Неужели я буду лежать взаперти, если над тобою разразится горе, и буду лишен сил и возможности чем-нибудь помочь тебе?

Грустная улыбка скользнула по лицу ее.

– Выздоравливай, ты сам еще нуждаешься в помощи, ответила она приближаясь к дверям. Я дам тебе знать, если произойдут перемены... пока оставайся здесь, обо мне не заботься... пока жив Бузулай, я на судьбу не пожалуюсь.

Текинцы отказываются производить новые вылазки; в стане геоктепенских воинов много недовольных; удалому начальнику приходится не легко возбуждать в подчиненных с часу на час угасающее мужество; Геоктепе близок к падению, мысленно повторял я... И все таки есть горсть храбрецов, предпочитающих смерть и даже изгнание, открытому признанию себя побежденными! Эти дикари странный нард! Они лучше расстанутся с родиной, чем подчинятся иноземной воле. Однако и мое положение здесь незавидно. Узнают враги, что я пользуюсь в среде их правами гостеприимства, то без всякого сомнения безжалостно укокошат меня... Но что я говорю о себе, не тысячу ли раз хуже положение Зюлейки? Куда денется она, молодая, прекрасная, с детьми на шее, если в пору штурма судьба лишит ее мужа и разбегающиеся текинцы увлекут за собою в степи? Воображение невольно унесло меня в текинские пески и представило личность моей покровительницы, окруженной множеством напастей.

Подле рва были разведены костры, у которых копошились женщины и дети. На лицах их заметно было уныние. Какие-то старушонки в слезах связывали узлы, в которых, по-видимому, заключался весь скарб их. Подле терлись другие женщины, тоже занятые укладкою. Они по временам разговаривали между собою, но звуки произносимых ими слов не долетали до моего слуха. Неподалеку от меня лежали верблюды, задумчиво пережевывая жвачку. Я опять отстранился от отверстия, - глаза, привыкшие к темноте, не выдерживали долгого света. По моему соображению, виденная мною местность должна была находиться около северного фронта крепости; отсюда в небольшом расстоянии лежали пески, последняя надежда текинцев. Сюда только изредка долетали русские пули, следовательно здесь сравнительно было безопасно. Этим объяснялось и переселение семей текинцев. Но для чего связывали они узлы, зачем укладывали вещи во вьюки, почему вся эта женская группа хлопотливо ворошила несложное добро свое, словно собираясь в дорогу? Этого я понять не мог. На кострах готовился обед, но об нем как будто не думали. Дети, прижавшись в уголок, испуганно молчали. Кое где раздавался, правда, по временам, крик младенца, но и тот стихал, не привлекая к себе внимания. Я опять приблизил глаза к скважине, интересуясь узнать, нет ли по близости Зюлейки; но ее там не было. Во всей группе тоскующих и хлопочущих женщин я не нашел лица, похожего на мою прекрасную туркменку. Где, могла быть она в эту минуту? Какие заботы удерживали ее в другом конце укрепления? Неужели она совсем не явится более навестить меня? Последняя мысль была более чем неприятна. Помимо нужды моей в сочувствии этой женщины, я ощущал вообще потребность видеть ее. Наружность ее, голос, манера говорить, – все в ней привлекало меня. Присутствие ее как то отрадно действовало на мои нервы. Я опять взглянул на холмы; из за них выглядывали строения Гекотепе, его минареты и башни, с которых производились наблюдения за действиями русских. Но в настоящую минуту оттуда никто не показывался. Я оставил свой наблюдательный пост и в изнеможении опустился на землю. Отдых был мне необходим, неокрепшие силы не выдерживали долгого напряжения. Однако оправившись, я счел нужным снова подняться на ноги и посмотреть в скважину. По изрытой городской дороге шли две женщины с ношею на голове, за ними плелась красивая четырехлетняя девочка, держась за складки материнской одежды. Женщины медленно подвигались, ведя между собою серьезный разговор. Я стал прислушиваться.

– Так ты и укладываться не будешь? спросила одна из них, осторожно спускаясь с холма. Ты не боишься остаться?

– До сих пор пробыла, чего теперь бояться? ответил знакомый мне голос.

– Но ты слышала, что говорили на площади? Народ не хочет ждать более. Русские стянули все силы к крепости, у наших нет таких орудий... если начнется опять стрельба, рушатся последние наши кибитки... подкреплений не шлют из Мерва... ворвется враг, так и спасаться будет поздно.

– Я не слушаю, что говорят трусы, с меня довольно слов Бузулая и его начальника, непреклонно возразил знакомый мне голос.

– Ты будешь раскаиваться, Зюлейка.

– Мне пришлось бы раскаиваться, если бы спасаясь в песках, я услышала, что Бузулай убит или ранен, и я не нахожусь подле.

– Разве ты можешь помочь ему?

– А разве мы до сих пор не помогали?.. Кто готовил пищу воинам, кто ухаживал за больными и ранеными, кто чистил оружие, точил шашки, как не мы, женщины? Когда мужчины заняты битвой и все руки направлены к защите, края, женщинам стыдно уходить и прятать свое имущество. Всякая помога дорога в свою пору.

Разговаривающие поравнялись с погребом, предо мной мелькнуло серьезное, энергичное лицо Зюлейки.

Я словно прирос к своему месту.

– Ну что? крикнули им на встречу собравшиеся у рва текинки.

– Ночью двинется караван, ответила собеседница Зюлейки.

Наступил общий говор: женщины и дети обступили новоприбывших, разузнавая и расспрашивая их обо всем обстоятельно. Вскоре образовался такой шум, что отдельные речи текинок сделались неуловимы. Казалось, в сущности большинство из них было радо убраться подальше от опасности и менее думало об остающихся, чем о собственном спасении. Эгоизм столько же свойствен дикарям, как и более цивилизованному обществу. Способность к самоотвержению везде редко проявляется. Зюлейка опустила на землю ношу и мрачно оглядывала своих соотечественниц.

– А мужчины разве не пойдут с нами? возвысился из толпы чей-то голос.

– Неизвестно... Мулла не пускает... народ собрался и толкует на площади... начальники уговаривают сделать последнюю вылазку...

– Хоть бы нас отпустили... нас то из-за чего морят... все равно от вылазки добра ждать нечего... Если бы можно было одолеть пришлого врага, так давно бы одолели его, не допустив к стенам Геоктепе... Против Аллаха не пойдешь... Он насылает гибель краю... надо покориться. I

– А все таки без мужчин худо, заметила какая-то старушка. Как пойдет караван без вожаков и охраны? Надо выпросить хоть часть воинов... охотников я думаю много найдется...

Я не спускал глаз с Зюлейки; она молча стояла на холме, положив руку наголову своего ребенка, и мрачно слушала раздающиеся кругом замечания. Холодное презрение выражалось на лице ее. Казалось, этот говор, хлопотня и сборы раздражали ее и если она продолжала стоять на месте, молча наблюдая за всем происходящими, то имела на это свои причины, далеко отстоящие от всякого любопытства. Раза два или три повела она глазами в мою сторону; я невольно отстранился от отверстия и, шатаясь и опираясь на стену, побрел отыскивать свой угол. Лежащие на земле сосуды напомнили мне о забытом обеде; я сел и с аппетитом принялся за еду; затем, снова склонившись на солому, задремал очень сладко.

Сильный шум перед погребом разбудил меня. Должно быть наступило время отправления каравана. Нестройный говор сотни голосов, топот, беготня, отдельные крики, звук разбивающейся посуды, все это слилось в одно чудовищное целое, по всему была заметна лихорадочная торопливость. Казалось отъезжающие боялись, чтобы отправление их не встретило новых препятствий, не подверглось бы новой отсрочке или не было бы отменено вовсе. Огонь от зажженных костров бросал желтый свет в дверную скважину моего помещения; иногда ветром наносился целый клуб дыма, светящаяся полоска на стене темнела и наступление сумерек становилось очевидным. Я сел, освежился питьем и стал от нечего делать слушать. Мало по малу караван собрался и двинулся но окраине рва к северной оконечности крепости. Шумный говор затих; проводы кончились; последние ряды навьюченных верблюдов, тяжело ступая, оставили холмистую покатость и скрылись в противоположном ко мне направлении. Вокруг погреба воцарилась опять мертвая тишина. В эту минуту дверь его с шумом отворилась. Костры по близости медленно догорали.

– Поел ли ты сегодня? послышался передо мною голос Зюлейки.

– Да я ел и чувствую себя лучше, отвечал я.

– Попробуй встать.

Я оперся на стену и стал на ноги.

– Можешь идти?

– Не знаю... ноги еще слабы.

– Выходи на воздух, увидим.

Я двинулся к выходу и ступил на мягкую землю. Холод ночи охватил меня. В глазах у меня помутилось.

– Ну что... Каково? Тяжеленько?

– Тяжело, но может быть это только в первую минуту... я чувствую, что оправляюсь.

– Оправься, тебе предстоит пройти много... ты должен вернуться к своему племени.

Я вскинул на нее глазами, бледный свет догорающего костра ложился на лицо ее; оно казалось сурово и спокойно.

– Я исполнила обязанность, вменяемую Пророком, за услугу отплатила услугой, медленно произнесла она, уставив на меня черные прекрасные глаза свои; теперь мне заботиться о тебе нечего... Ты жив, здоров и с часу на час будешь менее нуждаться в помощи. Я проведу тебя до линии русских окопов и оставлю... ты не должен служить мне помехой... я довольно о тебе заботилась, теперь нужно думать о другом... Ты, надеюсь, не выдашь нас?

– Можешь ли ты спрашивать об этом, Зюлейка? Можешь ли хоть на минуту предположить это?

– Я и не предполагаю. Впрочем, если б ты и выдал, русские не успели бы воспользоваться твоею изменой. У нас остались одни джигиты, а они не замедлять выйти на бои, кровавый, жестокий, может быть последний бой, которым должна решиться участь Геоктепе.

– Господь да сохранит тебя, Зюлейка! Да спасет Он тебя и твою Джами и твоего храброго Бузулая! заметил я и голос мой невольно дрогнул под наплывом различных ощущений.

– Ты готовь идти?

– Готов.

– Дай я накину на тебя покрывало, оно легко я не стесняет в движениях, а в случае нужды скроете тебя от глаз наших соглядатаев.

Я беспрекословно повиновался. Она взяла меня за руку и повела ко рву, усеянному остатками разобранных кибиток, обломками глиняных сосудов, клочьями рваной одежды. Множество вещей, приготовленных к отправке, связанные тюки и вьюки, запасы кумыса и многое другое, очевидно оставшееся за недостатком поместительности на спинах верблюдов, валялось тут не прибранное, в беспорядке. Вероятно избыток седоков принудил караван расстаться с частью поклажи. Далее дорога шла мимо ретраншементов к знаменитой площадке, на которой собирались геоктепенские вожди и народ для совещаний. Мы вступили на площадку и защищаемые темнотою ночи безопасно прошли ее. За площадью находился ряд полуразрушенных кибиток, окаймленных небольшим валом. За валом сидело несколько человек вооруженных текинцев. Заслышав шаги, они обернулись и окликнули нас.

– Это я, Зюлейка, жена Бузулая, спокойно ответила моя покровительница.

Нас пропустили. Подле редута мы встретили целую группу всадников, возвращающихся с осмотра окрестностей. Зюлейка толкнула меня за выступ стены и остановилась. Последовал новый оклик, на этот раз сопровождаемый упреком в безумном шатанье по становищу. Зюлейка назвала свое имя и нас не задержали.
Tags: Средняя Азия
Subscribe

  • Российско-израильская война отложена

    Российско-израильская война отложена. Авраам Шмулевич Во вторник, 4 июня 2013 Путин, наконец, уступил очень жёсткому, вплоть до угрозы начала…

  • Статья в Московских новостях. Новое развитие темы.

    Кремлевская птица "Шулхан Арух" Антисемитские высказывания признаны прокурорами соответствующими российским законам "Источник в ФСБ признался…

  • Свободный человек

    В замечательном курсе "Психология политики" который читает Леонид Гозман в Московском Свободном университете был задан вопрос: Пример свободного…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments