рав Авром Шмулевич (avrom) wrote,
рав Авром Шмулевич
avrom

Только для друзей. Роман Коноплёв, израильский писатель.

История мятежа.












На второй или третий день стояния у Дома Советов я оказался там. На площади столпилось огромное количество народа. С трибуны поочередно выступали ораторы патриотической направленности. У одного из подъездов шла запись ополченцев. Мои помидорные дела утром были окончательно улажены, работы все равно никакой не было, дома меня никто не ждал, да и дома -то определенного не было - я снимал диванное койко-место в Царицыно. Так что записали меня в 1-й взвод, 1-ю роту, 1-й батальон... Короче, не помню порядок, но всё было такое вот, первое. Отряда милиции особого назначения Верховного Совета России номер 1. Пафосу было, в общем, столько, сколько надо. Мало не показалось. Собрали всех в двухэтажном маленьком строении, рядом с большим главным зданием - в спортзале, на втором этаже. Публика была очень разная, я бы, конечно, многое ей не доверил.
Выступающий офицер отметил, что все мы теперь - защитники народа, и не должны бояться, ежели у кого работа или учеба - всем выдадут справки по форме призыва на военные сборы. Короче, все мы теперь - призванные в ряды Российской Армии, и обязаны подчиняться Воинскому Уставу и прочим актам. В случае неповиновения - расстрел на месте по закону военного времени. После чего еще раз переписали документы. Как объяснили, для выдачи в будущем формы и боевого оружия. В толпе народ перешептывался:
- Говорят, что после победы нам всем дворянский титул дадут.
Во как. Я, конечно, был не против титула или даже небольшого поместья с небольшим количеством крестьян и крестьянских краснолицых девок, тем более, что кроме крестьян в моем роду никого отродясь не водилось. Бабуля говорила, правда, что прапрадед был одним из тех, кто стрелял из крейсера "Аврора" во время штурма Зимнего Дворца в 1917 году. Однако, вряд ли он был дворянином - иначе какого лешего стал бы палить в честь начала революции. Короче, мечтать не запрещалось - поэтому разношерстный народ хором развешивал уши относительно светлого будущего. Как на пиратском судне. Обстановка меня вдохновляла.
Нас в этот вечер неоднократно строили самые разные офицеры. В основном, командовали всем на площади отставные военные, иногда глухие деды в шинелях, потешая свое самолюбие. Отряд выполнял разные повороты, и послушно маршировал в нужном направлении. Ближе к ночи любопытные москвичи разъехались по домам, а мы остались ночевать у костров на баррикадах. Пили чай, ели бутерброды. Скука висела смертная. Играли гармошки, бабуси пели старые советские песни, и напоминало действо какой-нибудь бардовский фестиваль, только для взрослых. Воевать тут за народное счастье явно было некому. Вскоре меня определили в комендантскую роту, и в наши обязанности теперь входил поиск пьяных и подозрительных лиц на площади, кормежка защитников и охрана штаба. Штаб располагался в подвале этого же маленького домика. На третий день сюда за шиворот приволокли журналиста с телекамерой. Он показался, наверное, тем самым, "подозрительным элементом". В подвале, кажется, парень серьезно испугался, начал объяснять, что он не враг. Но, поскольку командовали всем ветераны очень древние, может быть, еще времен НКВД, то, по-моему, ему не поверили. И с ненавистью вышвырнули с площади. Еще тогда стало абсолютно понятно мне, что так революции не делаются, и что почти все уже проиграно. Что информационной войной никто вообще не занимался, и что скрипучие, самовлюбленные отставные офицеры Советской Армии вообще ни на что не годятся категорически. Ну, может быть, школьникам охотничьи рассказы рассказывать в красный день календаря.
По рядам ходил старенький ветеран НКВД, наверное, сильно озабоченный возрождением своего ведомства. Записывал, кто чем занимался в мирной жизни, наверное, предполагая распределять после победы всех на высокие должности. Я сказал ему, что работал в ларьке. Старый шпион зафиксировал мою фамилию, и в графе напротив отметил будущую должность: "снабжение". Наверное, предполагалось, что я как какой-нибудь Цурюпа стану наркомом продовольствия. Что ж, неплохо, подумал я. Все же при продуктах. Это самое то.
Из старого телевизора марки "Рекорд" умельцы соорудили ламповую радиостанцию. Эта радиостанция, по сути, была практически единственным небумажным СМИ противников Ельцина. Следующим утром меня, вместе со старым, бородатым казаком, похожим на Ивана Сусанина, приставили посреди площади к этому телевизору. Охранять. Радио передавало скучные, однообразные, траурным голосом а-ля "Игорь Кириллов, читающий историю болезни умершего Леонида Ильича", начитанные новости о переходе власти к А. В. Руцкому и слышно его было на старых радиоприемниках в пределах Садового Кольца. Вечером мы устраивали показательные строевые выступления - ходили взад-вперед, ожидая штурма со стороны мэрии - там стояло несколько БТРов дивизии Дзержинского. Приехал КАМАЗ - привез и беспорядочно набросал бетонные плиты. Это какие-то сочувствующие бизнесмены решили оказать содействие.
Я познакомился с классическим комсомольцем по имени Володя. Худой парень, похожий на солдата Алёшу из черно-белого фильма про войну, вскользь предложил:
- Рома, добей меня, если что. Чтобы я не мучился.
- Хорошо, добью обязательно, - я чудом удержался, чтоб не заржать. Можно было еще предложить удушение там, или еще чего. Но не решился.
Все идейные комсомольцы (не такие, как хитрый Маляров), попадавшиеся на моем жизненном пути, внешне похожи - как будто их одна мать родила. Позже, в Брянске, я повстречал прямо точную копию того, белодомовского - звали его так же, Володя. Этот Володя Панихин состоял в юности в террористической РКСМ(б), был, кажется, лично знаком с уже сидящим в тюрьме Губкиным, мечтавшим отсоединить от России Брянскую область, создать на ее территории республику Советов и возглавить её, заручившись поддержкой США. Вместо этого Губкин застрелил какого-то предпринимателя во Владивостоке, и мотал долгий срок, как и все безыдейные уголовники. Володя же никого убивать не собирался - сидел дома и тайком писал философские труды о противоречиях рабочего класса и капитала. Честное, открытое, высоко идейное лицо, как правило, скрывает неуемную жажду власти и готовность в будущем отомстить всем, кто когда-то перешел дорогу или обидел чем. Даже по мелочи. Такие, наверное, и отправляли священников на Соловки, в концлагерь - умирать. Без суда и следствия. Идейные и высоко духовные комсомольцы.
На следующий день у меня от недосыпания и сырости поднялась температура, и, как делали все по очереди, я отпросился у своего командира домой на сутки - помыться, выспаться и сменить одежду. Командир, толстый мужик в черной куртке, почему-то со значком РНЕ, возражать не стал.
Вечером я попытался вернуться, но было уже поздно. Армия замкнула кольцо, проложила спирали Бруно, запрещенные международными конвенциями, и внутрь больше никого не пускали. Народ столпился, затем была предпринята попытка организации несанкционированного шествия. Возглавил шествие Виталий Уражцев. Колонна тысячи в три человек выдвинулась на Новый Арбат. В районе Дома Книги подъехали несколько автобусов с ОМОНовцами, грамотно рассекли толпу нападавших дубинками. Я до начала столкновения был во втором ряду, и пару раз получил по спине этим самым "демократизатором". Кроме энтузиазма у толпы не было практических навыков - никто не знал, как следует вести себя при столкновении. Поэтому нападавшие в считанные даже не минуты, а какие-то секунды захватили самого Уражцева и увезли его в отделение, откуда вскоре отпустили. Толпа, однако, разошлась уныло по домам, поскольку, что именно теперь делать - никто не знал.
Я вернулся домой и включил телевизор. СМИ были полностью на стороне Ельцина. Кроме как у оцепления вокруг Дома Советов, никакой информации из уст оппозиции не было совсем. Нигде. Еще выходили оппозиционные газеты, но их было мало, тем более, что это был сплошной маразм и плач. Ситуация выглядела абсолютно обреченной. Еще несколько моих единоличных попыток проникновения на площадь успехом не увенчались. Однако, пришло третье октября. Вечером с телевидением начали происходить странности, оказалось, что днем произошли серьезные столкновения, были погибшие, демонстрантам удалось разблокировать Дом Советов. Ценою жизней нескольких человек. По телевизору шли новости СNN , без перевода. На экране были коридоры Останкино, там стояли бойцы спецназа в своих жутких одеждах - так называемые "космонавты".
Не знаю, как безоружной толпе перед Останкино, которую отправил туда Руцкой, а мне стало уже абсолютно ясно, что крови будет очень много, и, скорее всего, кончится это очень плохо. Я натянул одежду и, на подкашивающихся от ужаса ногах, вышел прочь из дома. Окончательно решив для себя, что даже если это и будут последние часы моей жизни, то они должны пройти именно там, в окружении людей, близких мне по духу хотя бы тем, что многие из них прошли через Приднестровье - и нужно было отдать им мой долг. Долг от народа Приднестровья - защитникам Дома Советов. За то, что все эти годы не молчали, и за то, что приехали в 1992 за Приднестровье умирать. И многие умерли. И еще... потому, что я видел там, на трибуне Дома Советов, Невзорова. Наверное, именно Невзоров был для меня в те дни "совестью нации", а ни какой не Солженицын, ни Ростропович, ни Коротич.
Через сорок минут я был в строю. В том же отряде, охранявшем комендатуру, только люди были смертельно уставшие. Две недели в сырости и холоде дали о себе знать. Мне, как и прочим из нашей комендантской, выдали противогаз, шлем и дубинку. Наверное, трофейные.
На площади перед Домом Советов гудела масса народу. Казалось мне, столько людей здесь не было и в первые дни. Всеобщее ликование и хаос. Волна за волной - овации встающим к микрофону, несколько десятков тысяч. Их было так много, и они были так счастливы, что мне был понятно - они не видели CNN. Они не знают, что произойдет в Останкино. Я тоже не знал, но был уверен на все сто процентов, что эти вот люди, забежавшие сюда по пути с работы, никогда не возьмут телецентр - за него никто не будет миндальничать, вступать в переговоры - прольется очень много крови. Так оно и произошло. Мы стояли с ополченцами отдельно от толпы и слушали тихо шипящее радио Эхо Москвы. Молча. Переглядывались, понимая друг друга без слов. Новости плохие. Молчали, потому что не должно быть паники...
Теперь сложно судить о том, когда вообще у сторонников Руцкого были шансы - быть может, они были час назад, быть может, два часа назад, быть может, они еще были в течение ночи, когда, кроме телецентра, милиции не было нигде во всей Москве. Но всё немедленно сломалось, когда из Останкино к подъезду Дома Советов подъехал автобус. Из автобуса начали выносить окровавленные, изувеченные тела гражданских. Те, кого привезли, уезжали именно с этой площади. Сложно сказать, кто решил, что везти их нужно не в больницу, а сюда. Быть может, этот человек спас жизни тем нескольким тысячам, десяткам тысяч, которые, теперь уже прекрасно понимая, что шутить с ними никто не намерен, немедленно начали отступать с площади перед Домом Советов. Уходить домой, бежать. Немедленно. В метро. От ужаса увиденного никто не остался равнодушным. Окровавленные куски мяса, привезенные из Останкино, словно были посылочкой от Ельцина - посмотрите, что вас всех ждет. Вы еще хотели социализма? Еще хотели народовластия? Еще хотели свободы... Шта...
Спустя полчаса площадь практически опустела. Мне приказали охранять автобус. Разбитый автобус с проколотыми шинами и выбитыми стеклами, без бензина. Не знаю, какой в этом был смысл, какая польза. Наверное, и командиры наши уже все прекрасно понимали. Я сидел на водительском месте до пяти часов утра. Охранял. Девушка с парнем накормили какими-то бутербродами с горячим чаем, и в скором времени мне было приказано идти внутрь комендатуры - спать.
Я лег на пол, и пролежал до половины седьмого. Неспокойно что-то было на душе. Мы все ждали штурма, в победу верилось с трудом. Просто нужна была какая-то развязка, и всё. Никакого оружия так никто ни не дал. Мы стояли, как круглые бараны, у входа в комендантский бункер, когда с разных сторон к баррикадам подъехали несколько БТРов и открыли огонь. Сверху сидели автоматчики, кажется, в черных спортивных костюмах. Сначала убили всех, кто оставался на площади в палатках - затем подъехали в упор к нашему домику, уже на саму площадь, и начали стрелять в дверной проем. Под пулеметным огнем мы перебежками спустились в подвал и занесли раненого. У него были пробиты обе ноги и живот. Кто-то взялся его перевязывать. Толстенная дверь в подвальное помещение была задраена, и мы стали ждать. Ждали примерно час. Затем строем, затылок к затылку, держась за плечо впереди идущего, в кромешной темноте пошли по коридорам. Шли медленно и долго. Останавливались. Зашли в подвал. Как оказалось, это уже был подвал под зданием Дома Советов. Встали здесь. Ждем.
Пробежало двое вооруженных с автоматами. Один - боец РНЕ, парень, с которым я познакомился у музея Ленина, с баркашовского газетного лотка, второй - кавказец. Наверное, чеченец - как Хасбулатов. Странно, подумал я. "Ну, еще относительно баркашовцев можно понять - они тренировались всю жизнь, это, наверное, и вправду, их день - показать, ради чего столько лет строем ходили, пугая своим суровым видом мирное население, но почему у чеченца есть оружие, а у нас, русских, нету?" Мы постояли еще полчаса. Никаких командиров больше не было. Никаких команд никто не отдавал. Все стали равны друг другу. Командирам, наверное, было в тот момент стыдно и страшно.
Мы же пребывали в недоумении и сколотили группу человек в десять, из молодых. Слишком уж жутко было в этом подвале сидеть. Негоже тут умирать, как свиньям в закутке. Надо выбираться наверх. Остальные от нашего предложения отказались. Как потом говорили те, кто находился поблизости, через час или около того подвал забросали гранатами и пустили газ. Были слухи, что люди там погибли.
Мы вдесятером вышли на лестничный пролёт, и начали подниматься наверх. В момент, когда преодолели уже этажа четыре, раздался жуткий грохот. Это прямо по нам влупил крупнокалиберный пулемет. Посыпались стекла, все попадали на пол, кто где был. Я чуть прикрылся коробкой с огнетушителем - попавшие в стену и потолок пули зажигались. Люди начали отползать. Те двое, кто бежал выше меня - а я был, наверное, третьим, больше не поднялись. Остальные поползли кто куда. Здание Дома Советов - аквариум. Там очень много стекла, подоконники идут ниже колена. Спрятаться некуда. Я сполз чуть ниже, в промежуток между этажами - сел в углу, отдышался. Решил, что это - достаточно безопасное место. Однако, обернувшись к стене, прямо на уровне груди увидел черные отметины, и на полу - пригоршню свинца. Нет, здесь оставаться небезопасно. Спустился на нижний этаж, кажется, третий или четвертый. Долго полз по битому стеклу - очень много стекла. Выглянул в окно - внизу на асфальте, прямо под стеной, распластался в луже крови ОМОНовец. Подергался, и затих. Весь ужас гражданской войны в том, что жизнь вроде бы родного тебе, русского человека уже совсем безразлична. Это враг, а когда врага уничтожают, у тебя самого появляются шансы остаться в живых.
Наконец, огонь прекратился. Я оказался в кабинете некоего господина Соколова, кажется, это был руководитель Совета Союзов. На столе лежала записка: "Уехал на переговоры с Патриархом в Свято-Данилов монастырь." В маленькой комнатушке за кабинетом стояла кровать и столик. И груда пустых бутылок, кажется, из-под водки. Депутаты грелись водочкой, пока кто-то мерз у баррикадных костров. Зашел в туалет, оказалось, там была вода. Горячая. Помыл руки с мылом. Умылся. Вышел в коридор - с этажа уже выйти было нельзя. В коридорах стояли автоматчики Руцкого, и запрещали уже вообще, куда бы то ни было ходить. Я попытался выломать дверь, ведущую в другой коридор - двери там были очень хорошие. Сил у меня не хватило. Зашел в одну из комнат, и лег на пол. Спать.
Проснулся от танковых выстрелов, жуткого грохота. Здание ходило ходуном. Осмотрел стены - всё хлам. Кругом одно дерево. Один снаряд - и все мы тут сдохнем. Рядом залегла какая-то бабуся, и начала причитать:
- Не бойся, сыночек, умирать - мы все сразу в рай попадём.
В рай вот так, без сопротивления вообще, уходить не хотелось. Кто-то приговаривал за спиной:
- Руцкой сказал, что скоро нам на помощь вертолеты прилетят. Авиация.
- И танки приедут, и корабли приплывут. - со значением добавил я.
Ни в какую такую авиацию тоже на хрен не верилось. Вскоре, похоже, началась сдача. На другом берегу Москвы-реки в ладоши хлопали обыватели. Благодарили Ельцина за спасение Москвы и москвичей. Наверное, правильно благодарили. Это ведь был их президент. Москва жила отдельно от России, и совсем не так, как эта самая, остальная Россия. Так и осталось до сих пор.
Нас вывели в сторону набережной. На ступеньках стояла "Альфа". Выглядели они, как настоящие инопланетяне. Нас погрузили в автобус, и повезли в отделение милиции, на метро Баррикадную. За окном полыхало зарево. Стакан Дома Советов горел со всех сторон. Говорили потом, что после нашей группы больше никого выводить из здания не стали. Все остались там, внутри, уже навсегда. А на белых стенах кабинетов, в нынешнем Доме Правительства, в ночь с третьего на четвертое октября каждый год проступают пятна человеческой крови. Крови тех, кто поверил "водителю самолётов" Руцкому. Кто последним своим патроном по удивительной причине не выстрелил ему в голову - за трусость и измену. За тех простых людей, кого по одной лишь его вине убили у Останкино и заживо сожгли здесь. Я вышел из автобуса, и сразу переметнулся вправо, к толпе гражданских, возле того входа в отделение, который был ближе к дороге. В тот, который был ближе к метро, начали заводить защитников Дома Советов. Шли они с поднятыми руками, как немецкие пленные на кадрах кинохроники времен войны. И в строю ОМОНовцев каждый бил этих людей прикладом своего автомата - куда кто попадет.
А нас усадили на корточки и через сорок минут построили в очередь по одному, и в отдельном кабинете начали записывать - наверное, для будущих каких -то манипуляций, как оказалось, заглохших по причине всеобщей амнистии. Я стоял в очереди, как все. Меня вычислили менты. Те, кто стоял здесь, в большинстве своем были задержаны в районе боевых действий - на улице там, во дворах. Мент, более старший по званию, вывел меня из их строя, оглядел:
- Что, защитник Белого Дома? Тебя вообще-то в другое место везти надо.
- А что, у меня на лбу написано?
- Нет, просто одежда теплая, посмотри на остальных, - и вправду, народ, похоже, просто тусил где-то в стороне от основных событий.
- И что дальше?
- Сейчас отправим тебя туда, куда следует.
- А может не стоит?
Мент посмотрел на меня задумчиво, как всегда смотрят на простых людей московские менты. В глазах мента, представителя "армии победителей" стоял извечный ментовской вопрос: "Чем бы поживиться?".
- После прохождения через формальности снимешь часы, и я тебя выведу, - предложил гуманный ченч мусор.
Конечно, было жаль командирских часов. На белом металлическом браслете. Но, как вышло, именно часы, возможно, выручили меня, помогли сохранить свободу. Я, выходя из комнаты, где переписали данные паспорта и засняли меня на видео, с радостью с ними расстался. Это была моя первая в жизни взятка московскому менту. В дальнейшем их будет потом еще очень и очень много.
Мент вывел меня, провел через первое оцепление, дальше я пошел сам. По дороге к метро "Маяковская" было еще три поста с ОМОНом. Мы шли с парнем из РНЕ. Парень шел в берцах, поэтому на каждом посту именно на его неокрепший организм приходилась основная порция контрольных ударов ногами по яйцам в положении "лицом к стене - руки за голову". Посреди Садового кольца группа подростков жгла гору покрышек, уж и не знаю, с какой-такой целью. Наверное, по чьему-то указанию, изображала "массовые беспорядки" в столице. Я подошел к метро. Здесь уже вовсю бурлила мирная жизнь. Революция осталась позади. Финита ля комедия.
Долго потом я пытался понять - кто же все-таки победил, и кто проиграл в той страшной истории с Указом Љ1400 и всей последующей за этим цепочки событий, обернувшихся гражданской войной в центре столицы. Теперь уже абсолютно ясно, что ни в том, ни в противоположном исходе противостояния, пользы, на самом деле, для моей страны не было никакой. Поскольку люди Президента и оппозиция не сильно отличались друг от друга. Все эти условности - кто красный, кто белый, у кого там свастики - всё это был банальный маскарад. Можно сказать, произошла временная ссора старых если не друзей, то соплеменников. И обычные люди, погибшие в те страшные дни, стали просто жертвой трагических обстоятельств и собственной политической наивности. Власть - она как золото. Является причиной многих, внешне немотивированных убийств. Вокруг нее, как и вокруг золота - всегда кровь, трупы, преступления. Те, кто пришел к власти - никогда просто так её не отдают. Россия в вопросах, касающихся власти - обычная азиатская империя. А что же касается людей, готовых защищать парламенты, устраивать стояния на площадях, строить баррикады ... По моему глубокому убеждению, все эти люди совершают простую глупость - даже в результате победы они никогда не участвуют в дележе добычи. Да, они умирают, героически сражаются, сидят на холоде - а власть все равно достанется другим - тем, кто проворнее, кто вовремя успеет этот народный энтузиазм возглавить и задурить головы остальным. Люди русские легко творят себе кумиров - они сами рады обманываться. Беда России в том, что это страна наивных обывателей. Чересчур наивных, необразованных, верящих всему, что им проповедуют, хоть и прошли целые их поколения через тюрьмы с очень, на мой взгляд, верными принципами "не верь, не бойся, не проси"

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments