рав Авром Шмулевич (avrom) wrote,
рав Авром Шмулевич
avrom

Categories:

Интервью с израильским разведчиком видевшим Гитлера.

Сохранилось у меня в компе - с ныне покойного портала Interface.
Шайке Левит: Ночью возле нефтезавода в Хайфе приземлился самолет. Из него вышли четверо очень важных деятеля арабской компартии. Наше командование советовалось с Бен-Гурионом и предложило их всех выгнать, — нам коммунистов не нужно. Но Бен-Гурион велел их оставить...
"А наша семья была очень нерелигиозной. Мой отец ходил в синагогу только раз в год — на Йом Кипур." - ОЧЕНЬ нерелигиозной. Нормы меняются, однако.
"Немцы бомбили Хайфу каждую ночь."
"Мой дальний родственник, колонель Рудольф Абель там учился.Абели и сейчас живут в Реховоте."

Вообще, много интересного.

Нет, наверное, более скучного и далекого от жизни предмета, чем история, преподносимая тоном школьного учебника. Авторы таких учебников пытаются сохранить объективный взгляд; в результате взгляда не остается никакого вообще, а история теряет смысл, потому что смысл истории придают только люди — своим участием или наблюдением. Шайке Левит одновременно участвовал и наблюдал — редкое и ценное сочетание. Ниже я привожу беседу с Шайке, которая скорее является рассказом, изредка прерываемым моими репликами и наводящими вопросами. Шайке настоял, чтобы мы беседовали по-русски, и я надеюсь, что некоторые неправильности его русской речи будут восприняты читателем с должным умилением.

Карив: Все истории, которые я раньше от Вас слышал, были безумно интересными. Я думаю, — может, Вы просто начнете рассказывать с самого начала — как Вы приехали… Вы ведь из Риги приехали?
Левит: Нет, я не из Латвии. Я — из Литвы.

Карив: А когда Вы приехали?
Левит: В 36 году. Ехали тогда поездом. Начали из Клайпеды. Это был тогда немецкий город, но он принадлежал Литве, — свободной Литве. Мы ехали через Восточную Пруссию, Германию, были в Берлине — как раз, когда открыли Олимпиаду, в августе 36-го. И я видел Гитлера на Александрплац. Местные евреи заперлись в домах, они боялись. А мы были туристами, с иностранными паспортами. Так мы гуляли по Берлину. Я видел его со всей его свитой: с Герингом, с Гебельсом.

Карив: А из Берлина вы сразу поехали в Палестину?
Левит: Оттуда через Австрию, Швейцарию, Италию — до Триеста. Из Триеста — на итальянском судне «Галилея». Половина наших пассажиров прыгнули в море, когда мы подошли к Хайфе, потому что они были нелегальными.

Карив: А у вас был сертификат?
Левит: Да. Как капиталисты.

Карив: У Вас была богатая семья?
Левит: Нет. Мой отец скончался в Риге скоропостижно, когда мне было пять лет, и ничего нам не оставил.

Карив: Сколько Вам было в 36-ом?
Левит: В 36-ом мне было семь лет.

Карив: И Вы все так хорошо помните? И Гитлера?
Левит: Очень хорошо помню. Потому что, когда мы приехали, мы попали прямо на войну здесь. Это было арабское восстание 36-го года. Когда мы сошли в Хайфе, там была стрельба со всех сторон.

Карив: Как вы устроились?
Левит: Сначала моя сестра получила работу секретарши на текстильной фабрике «Ата». Это была очень известная фабрика. Теперь город Кирьят-Ата — это по имени фабрики. А тогда он назывался Кфар-Ата, потому что это была деревня. И арабы стреляли по ночам, как сегодня стреляют по Гило. Каждую ночь. Они подходили близко к домам. Дома были деревянные, такие хаты. Арабы пытались их поджечь, но их каждый раз отгоняли.

Единственная школа в деревне была религиозной. А наша семья была очень нерелигиозной. Мой отец ходил в синагогу только раз в год — на Йом Кипур. Ну, так в этой школе вместо утренней молитвы я пропел им интернационал. Они меня хотели выгнать. Но не выгнали.

Потом мы переехали в Кирьят-Биньямин. Это сегодня тоже часть Кирьят-Ата. Там были более современные дома, была школа — обычная, нерелигиозная. В классе нас было четверо — два мальчика и две девочки. А учитель был племянник Жаботинского.

Карив: Тоже ревизионист?
Левит: Нет! Он был мапайником. Заядлый мапайник. Ужас!

Карив: А у Вас уже были в том возрасте политические убеждения?
Левит: Почти не было. Политические убеждения появились позже…

Потом мы переехали в Хайфу, и там я оставался до 50-го года. Когда началась вторая мировая война, немцы бомбили Хайфу каждую ночь. Мы сидели в погребах, спали в погребах целый год. Они из Сирии прилетали. Потому что французы сдались там. Это — Виши. Это — Петен, Лаваль…

Карив: Нам недавно Либерман рассказал о них.
Левит: Да. Петен и Лаваль сдали Сирию немцам. Около Дамаска у немцев был аэродром, и оттуда они прилетали. Но они ни разу не попали в еврейскую часть Хайфы. Они всегда попадали в арабскую.

Карив: Но это были акции против англичан?
Левит: Против англичан. Немцы пытались разбомбить «батей-зикук» (нефетеперегонный завод), но все время промахивались. А вот итальянцы попали.

Карив: А где Вы в Хайфе учились?
Левит: Я получил стипендию, как отличник. Гимназии тогда были платными и очень дорогими. Только богатые могли себе это позволить. Так я получил стипендию в хайфскую реальную гимназию. Это была самая лучшая гимназия в стране, лучше, чем герцлийская, гораздо лучше. Из нее вышли все знаменитые люди — командующие армией: Ласков, Дори, Маклев.

Директором гимназии был Артур Бирам. Вы слышали о нем? Это был такой тип… как юнкер, настоящий юнкер. Как будто приехал из Пруссии. До войны самым лучшим другом Бирама был Бенито Муссолини. Это все объясняет. От Муссолини он получил в подарок огромную итальянскую библиотеку. Когда началась война, он спрятал все свою библиотеку в погребе, а мы вместо итальянского начали учить в школе французский, — Бирам не хотел ссориться с англичанами.

Карив: А если бы в школе продолжали учить итальянский, были бы трения с англичанами?
Левит: Наша школа напоминала военный лагерь.

Карив: А у школы была какая-то политическая ориентация?
Левит: Никакой. Единственное молодежное движение, в которое разрешалось вступать — это были скауты — цофим. Один раз, когда мы учились в седьмом классе, двое пришли в школу в форме «ноар овэд» (рабочая молодежь, МАПАЙ), а одна пришла в форме Бейтара — в коричневой рубашке.

Карив: У Бейтара была форма, как у СА?
Левит: Да. Как у СА. Так всех троих прямо на месте выгнали из школы. Тогда мы объявили забастовку. Целый месяц мы бастовали, не ходили в школу, пока этот Бирам не сдался и не пустил их обратно. А у этой бейтаристки, между прочим, очень известная дочь: Лимор Ливнат! Мать была очень известной певицей, Шуля ее звали.

В школе я вступил в подполье — в Хагану. Я специализировался по арабскому языку. Бирам устроил нам специальный курс. Обычно арабский учили два часа в неделю. А мы получили двадцать четыре часа в неделю! Арабская пресса, Коран, арабское искусство, традиция, история. Нашим учителем был Клеснер. Его сын — Яков Клеснер — стал потом директором министерства финансов. Я арабский знаю… все, что нужно: говорить, читать, писать, переводить. Я мог выдавать себя за араба.

Так я пошел в подполье. ЭЦЕЛЬ в Хайфе не существовал — потому что это был красный город. ЛЕХИ — их было очень мало. Так я пошел в Хагану. А так, как я хорошо знал арабский, меня взяли прямо в разведку. Моя работа была в связи с проституцией. В нижнем городе были публичные дома. Туда ходили английские офицеры. Девяносто процентов хозяев этих заведений были евреи. Большинство работали для нас, часть — для ЛЕХИ. У ЛЕХИ была хорошая разведка. Командовала немолодая женщина по имени Виктория, которая держала лучшую фалафельную в городе. Я у нее часто сидел.

Мы каждую неделю спускались в нижний город и получали сведения от хозяев публичных домов. Директор гимназии, Бирам, как-то прознал про это и очень разозлился: «Что это, мои ученики ходят по публичным домам?!» Он позвал к себе командира Хаганы, Давида Кештера, — его потом убили в апреле 48 года в боях за Хайфу, — и начальника разведки, Исера Беэра, и сказал им: «Баста! Я не разрешаю!» Они обещали больше нас в публичные дома не посылать, но обещания, конечно, не сдержали.

Все оружие нашей ячейки хранилось у меня дома: пистолеты «берета» и ручные гранаты. Мы проводили учения: заходили в арабские деревни, как арабы. Мы делали ночные обходы арабских деревень. То, что сегодня Тират Ха-Кармель, раньше было симпатичной арабской деревней Тира. Мы по ночам там гуляли.

Потом, мы надевали костюмы с галстуками и шли в ночной клуб «Звезда Востока» на площади Парижа — там, где Кармелит начинается. Там танцевала самая известная танцовщица на всем Ближнем Востоке — Тахиа Кариока, слыхали? Она была полуеврейка. Потом вышла замуж за еврея и уехала с ним в Австралию. В шестидесятые, когда ей уже было за сорок. Но тогда, в сороковом году она была совсем молоденькой… Вот, мы туда ходили, пили арак, кушали фуль.

А один раз мы надели полный мундир сирийских скаутов и поехали в Иерусалим. Прямо в Аль-Аксу! Это было в Рамадан. Приехали туда, и вдруг я вижу, один из наших идет к крану и пьет воду! И арабы смотрят… я думаю: все, нас зарежут. Так что я сделал? Я сказал: «Хада мусафэр». «Мусафэр» — это человек, который приехал издалека. По Корану ему можно пить воду. Не кушать — только пить. Ну, я сказал, так они успокоились.

Когда я окончил гимназию, Бирам пытался меня уговорить, — даже мою маму вызвал, чтобы я поехал в Иерусалим учить востоковедение и вернулся бы в гимназию преподавать. Я сказал: «Спасибо, но я иду в ПАЛЬМАХ».

И я пошел сначала в кибуц Гват в Эмек Израэль. Потом мы были в кибуце Дафна на Севере. Когда началась война, я мог очень хорошо использовать мой арабский язык. У нас были шпионы там, наверху, на Голанских высотах, которые тогда принадлежали Сирии. Они спускались по ночам к нам и сообщали сведения.

Карив: Арабы?
Левит: Не арабы, друзы. Я держал с ними связь. Еще я держал связь с Хальсой. Это был большой арабский город на том месте, где сейчас Кирьят-Шмона. Весь этот город держал немолодой, но очень сильный человек, большой гангстер по имени Камаль Эль-Хсен. Он убил Трумпельдора.

Карив: Известно, что именно он убил Трумпельдора?
Левит: Конечно. Это известно. Он сам об этом рассказывал. Камаль был моим хорошим другом. Мы с ним часто встречались в Хальсе. В Хальсе каждый вторник был рынок коров и овец. Англичане знали, что на рынок приводят скот с Голанских высот и из Ливана. Так они закрывали границу в понедельник. А что мы делали? Мы перевозили сотни овец и коров из Ливана в кибуц Дафна в воскресенье. А вот вторник вели скот на рынок. Так что, это уже не была контрабанда. Контрабанда была раньше.

Карив: Это так кибуц зарабатывал деньги?
Левит: Да. Мы водку тоже делали.

Карив: Самогон?
Левит: Делали самогон и продавали его английским солдатам. Не за деньги — за оружие. Потом, когда началась война, участвовали в боях. Большинство моих товарищей погибли во время атаки на Наби Юса, там была полицейская крепость. Почти все мои товарищи по гимназии погибли там. Потому что они попали в засаду, арабы их ждали.

Потом я брал Цфат. В Цфате командир у арабов был Адиф Шишаки, который потом стал президентом Сирии. Он вел с нами тайные переговоры. За это его потом убили, на Кипре.

Когда взяли Цфат, я ходил из дома в дом в арабской части города — искал документы. Мне дали в помощники несколько совсем новых иракских солдат. Они пришли пешком через Иорданию. Они были совсем сумасшедшие — ненавидели арабов. И вдруг я вижу, что они вытаскивают из одного дома книги и собираются их сжечь. Я левша. Так я обычным ружьем неловко стреляю. А пистолета у меня тогда еще не было. То, что у меня было, это — гринер. Знаете, что такое гринер?

Карив: Дробовик?
Левит: Да, полным-полно шариков внутри. Так я взял этот гринер и с обеих рук выстрелил в воздух. Я сказал этим моим солдатам: «Гитлер начал с того, что жег книги. Вы это делать не будете». Я взял все эти книги, погрузил их в джип и вечером отвез наверх, на гору Кенаан. Когда пришел наш командир, Игаль Алон, я спросил его, что мне делать с книгами. Он сказал: «Ты едешь в Хайфу? Забери их себе домой». Среди этих книг была рукопись Корана на пергаменте. Профессор Клеснер сказал, что этой рукописи почти тысяча лет. Эта рукопись хранится у меня до сих пор. Вакф слал ко мне послов, хотел ее купить. Я не продал.

Карив: Почему?
Левит: А почему я должен отдавать ее этим сукиным детям?

После Цфата я заболел краснухой. Почти все наши заболели. И нас посадили в карантин в полицейской крепости на Хар Кенаан. Я узнал, что возле Бейт-Шаана идет бой. Так я удрал из карантина. Но меня словили и посадили в тюрьму. Я сижу день-два. И вдруг я вижу, под окном моей камеры остановился тендер, и на тендере — все мои вещи, мой китбэг. Я не понимаю, в чем дело. И зашел в камеру какой-то парень, и сказал, что у него приказ отвезти меня отсюда. Я говорю, куда? Он — ни слова. И тогда меня отвезли в Явниэль — возле Тверии. Там была первая наша база разведки. Уже была армия, но у разведки еще не было даже названия — ни Модиин, ни Мосад, ни ШАБАК. Исер Беэр меня туда забрал. Но только он забыл сообщить об этом моим командирам в ПАЛЬМАХе. Так через полгода после этого один меня встречает и говорит: «Тебя полиция ищет! Ты — дезертир!» У ПАЛЬМАХа была своя полиция.

Потом я служил в армии до 53 года. Они хотели меня послать на «иштальмут» (курсы повышения квалификации), но я с ними расстался в чине лейтенанта, — не хотел больше. У меня были свои планы — учиться и так далее.

Карив: А чем Вы занимались до 53-го года в разведке?
Левит: Мы всяким занимались: от цензуры и до допросов. Мы делали работу ШАБАКа тоже. ШАБАК тогда еще не существовал.

Карив: А что значит, цензура? Что вы цензурировали?
Левит: Была цензура на письма. Потому что была большая переписка между арабами, которые здесь остались, с арабами в других странах. Были у меня люди, «милуимники», которые эти письма вскрывали, что надо — вычеркивали, потом наклеивали такую наклейку «Проверено цензором».

Карив: А кого Вы допрашивали?
Левит: Разных… Одной ночью возле нефтезавода в Хайфе приземлился самолет. Из него вышли четверо очень важных деятеля арабской компартии. Это были Туфик Туби, Эмиль Хабиби — очень симпатичный человек и великолепный писатель, Эмиль Тумма и Хана Накара — адвокат. Из Ливана они прилетели. Если бы они остались в Ливане, это была бы для них верная смерть. Потому что фундаменталисты, люди муфтия Хаджа Амина Хусейна хотели убить всех коммунистов.

Наше командование советовалось с Бен-Гурионом и предложило их всех выгнать, — нам здесь тоже коммунистов не нужно. Но Бен-Гурион велел их оставить.

Эмиль Хабиби — я его допрашивал — сказал, что он никогда в России не был и не знает ни одного слова по-русски. Я его долго допрашивал по-арабски, а потом вдруг раз! — задал вопрос по-русски. И он мне ответил тоже по-русски. И дальше мы стали беседовать по-русски.

Карив: Хабиби хорошо говорил по-русски?
Левит: Он окончил университет стран Азии и Африки. Это известный университет. Много шпионов там было.

Карив: Там только шпионы и учились.
Левит: Мой дальний родственник, колонель Рудольф Абель там учился. Абели и сейчас живут в Реховоте.

Карив: Хабиби рассказал Вам, что он работает на русскую разведку?
Левит: Нет. Но это и так было ясно. Мы знали. Но в 50-м году были великолепные отношения с Советским Союзом.

Была еще одна интересная история — когда Бернадота убили. Бернадота убили в пятницу. Я сидел в Хайфе и был дежурным цензором прессы и почты. И вдруг мне звонят из телеграфного общества в Хайфе и говорят, что один журналист по имени Рихаймер, — иностранный журналист, был очень близок к ЛЕХИ, — шлет телеграмму, что Бернадот убит. Это было в три часа дня. Я позвонил в Тель-Авив Исеру Беэру и рассказал. Он мне говорит: «Подожди, я хочу посоветоваться со Стариком». Через десять минут перезванивает: «Никому ни слова! Если этот журналист захочет опять послать телеграмму, скажи военной полиции, чтобы его задержали». Ну, его и заперли. А самая интересная вещь: в котором часу был убит Бернадот? В четыре часа! Бен-Гурион подстроил убийство Бернадота! А потом была фарса — арестовали всех членов ЛЕХи. У меня был хороший друг, он был одним из командиров ЛЕХи. Так мы вечером пошли с двумя девушками в кино. Возвращаемся к нему домой — у него свет горит. Он говорит: «Это меня пришли арестовывать». Я говорю ему: «За что?» Он: «Ты знаешь, за что». Мы поднялись наверх, и я вижу — мои люди там его ждут. Так его взяли, посадили в очень хороших условиях — в Махане Йона. Очень хорошо кормили. Тогда была «цена» (режим экономии, введенный Бен-Гурионом — А.К.), но их кормили лучше, чем на воле. Им надоело сидеть, так они перепрыгнули через забор, пошли на Дизенгоф, сели в «Касит» (культовое тель-авивское кафе — А.К.). Потом вернулись в тюрьму. Через три недели их освободили. Это была фарса все. Бен-Гурион ведь сам сказал: «Если я должен выбирать между Бернадотом и Иерусалимом, я выбираю Иерусалим».

/ Аркан Карив - 10.12.2000 /
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments